Беседы с читателями.

Целый месяц я отсутствовал на страницах „Тульской молвы“.

Должен сделать признание: я собирался все это время переменить „род занятий“. Но не мог решить ничего определенного.

А между тем в течение этого месяца произошло немало событий, едва не перевернувших всей моей жизни.

Сначала собирался поехать добровольцем на турецко-итальянскую войну. Потом раздумал.

Затем хотел переехать на жительство в Пекин, где освободилось много хороших вакансий, до мандаринов включительно.

Но быть мандарином в Китае в настоящие дни — это:

— Весьма опасная профессия.

Потом я пытался сделаться артельщиком Александро-Невской артели.

Дело доходное. Но не верное. Мысль об артели оставил.

Решил заняться „общественной деятельностью“ и поехал на съезд шахматистов.

А когда вернулся оттуда, меня ожидала в доме трагедия.

Моя родная дочь — гимназистка одной из местных гимназий — отказалась меня принять и бросилась ко мне со слезами и упреками:

— Ты мне больше не отец. В нашей гимназии тебя „отменили“.

Очевидно, речь шла об упразднении в Туле родительских комитетов.

Я потерял последнюю должность: „Родителя“.

К счастью, фельетонисты за это время упразднены не были, и я получаю возможность вернуться к первоначальным занятиям.

В библейское время, когда блудный сын возвращался в родную семью, в честь его закалывали барана и устраивали пир.

Но я не люблю шашлыков, а пиршеств боюсь. А особенно боюсь после того, как разыгралась история „Куприн — Райлян“ — пира, последствия которого до сих пор не сходят со столбцов столичной печати.

Так как в инциденте „Куприн — Райлян“ я усматриваю сходство с одним событием, разыгравшимся полгода тому назад в Туле, то я позволю себе остановить на этой истории внимание читателя.

Частная жизнь всякого человека — а в том числе, конечно, и писателя — не подлежит оглашению. Это азбука.

Но в том-то и беда, что А. И. Куприн уже с давних пор — и без всякой надобности.

— Взял и вывел себя на улицу.

Он „опустился на дно морское“ и снимался в костюме водолаза.

Смотрите на меня!

Он „поднялся за облака“ и опять снимался.

Смотрите.

В веселой компании он стоял на четвереньках в вывернутой шубе, лаял по-собачьи и… снова снимался.

Глядите, честной народ!

Например, не особенно давно в одном петербургском журнале Куприн снялся „затылком“, и читателям этого журнала предлагалось узнать „по затылку“:

— Кто он?

Улица, конечно, была довольна и готова.

Когда-то Горький, сидя в фойе с Чеховым, обратился к предававшей их публике с известной речью:

— Что вы мне в рожу смотрите! Что я вам, утопленник или Венера Милосская?

Куприн, наоборот:

Сам обычно открывал свой рот публике:

— Смотрите! А теперь, когда улица привыкла к этому, Куприн возмутился.

— Зачем вы залезаете в мою частную жизнь?..

И в последней истории ведь трагизм для Куприна состоял не в том, что, может быть, его действительно оклеветал Райлян в том, что каждый, кто знал Куприна и кто теперь прочел описанную Райляном гнусную историю, каждый в глубине своей души подумал:

— А ведь это на Куприна похоже...

Ведь Куприна, с его же согласия, видели в разных сомнительных позах...

Почему же не представить его и в этой? Улица зла...

По меткому выражению Г. И. Успенского, это:

„Обжорный ряд“, „Толпа своего удовольствия“. Она будет рыскать и хлопать в ладоши, когда увидит, что большой писатель Куприн снялся для нее на четвереньках.

Но она будет еще сильнее ржать, когда увидит, что того же Куприна сняли в рискованной позе, в которой он не хотел, чтобы его видели...

Это нужно было предвидеть.

И раз человек вышел на улицу, раз он отдал себя ей, он должен быть всегда на страже.

И ни в коем случае не должен появляться:

— В публичном месте в неприличном виде.

Потому что он должен знать, что на каждом шагу его подстерегает Райлян.

С аппаратом.

Райлян, готовый ежеминутно:

— Осветить картину.

— Затылок.

Потому что и Райляну, которого обидели, Господь Бог, хочется „кусочка“ известности.

Куприн говорит:

— Частное дело. Частная жизнь.

А мне вспоминается одна встреча.

Дело происходило лет 6—7 тому назад.

В большом Приволжском городе. Летом.

Я и несколько моих собратьев по перу шли в дачный театр.

По дороге мы натолкнулись на тело.

Тело лежало в канаве и издавало какие-то странные членораздельные звуки.

Один из моих коллег нагнулся и крикнул:

— Господа, да ведь это писатель Икс!..

И действительно: перед нами в безобразном виде лежал очень популярный тогда, а теперь забытый писатель. Он был пьян.

Тогда еще не было Райлянов, и потому и в голову не пришло снять с этого писателя фотографию, а тем более оповестить о ней...

Но я до сих пор не могу решить:

— Частное ли это дело?.. Частное ли дело, когда известный писатель валяется в пьяном виде в канаве, являясь достоянием тупой улицы?

Писатели пьют!

Это старо. И не в этом здесь дело.

Так как мы не знаем наверно, имели ли бы мы право, если бы он не пил...

Кстати, о том же Г. И. Успенском: он пил, и много пил.

Но мы сохранили о нем в душе красивый кристальный образ...

Мы имели дело с больным, с сильным напряжением больших нервов, которые искали выхода и, не найдя его, заглушали себя вином...

Но это не разгул...

Не современная дикая оргия...

Частная жизнь?

Полгода тому назад в Туле разыгралось оригинальное пари.

Один из продолжателей рода знаменитой „Растеряевой улицы“ бился об заклад на полдюжины пива, что он пройдется по Миллионной улице голым...

И прошелся. Пари выиграл.

Редкая газета не перепечатала тогда этого факта.

Но пред нами был невменяемый человек. Грубый и не воспитанный...

Теперь представьте себе в той же роли большого писателя.

Неужели это будет то же:

— Частная жизнь?

Правда, Райлян рисует этого писателя в еще более неприглядном виде:

Голым. На „афинском вечере“. Принимающим таким образом „гостей“. И развращающим тут же свою воспитанницу — молоденькую курсистку.

Мы не верим этому...

Не верили... Не хотим верить...

Но почему же, почему, скажите, откуда тогда появляется невольная мысль:

— Это похоже на правду!..

Потому что Куприн все время был:

— На улице.

Потому, что он сам избрал ее своим постоянным местом жительства.

Потому, что сам впустил ее в свою жизнь.

И дружески хлопал ее постоянно по плечу.

А теперь, когда улица „по-уличному“ ответила Куприну, он хватается за револьвер, отгораживаясь от „улицы“, возмущается:

— „Улица, улица!.. Ты, брат, пьяна!..“

Улица пьяна. Это верно.

— Но кто в данном случае напоил ее?

— Сам А. И. Куприн.

А если, кроме „улицы“, во всю эту историю вмешалось уже и общество, то исключительно потому, что:

Кому много дано, от того много и спросится.

Но улица реагирует по-своему.

На ней, как и при Успенском, парили до сих пор „мальчишки“ и „салишев“ с его единственным принципом:

— „Налей его!“ 

Эр. Печерский.

* Цитата адаптирована к современной русской орфографии.